Отдел первый. Лекарство против Ужаса Бытия
Вопрос, ставший побудителем к написанию настоящего эссе, можно сформулировать следующим образом: каким образом человек в высокой степени образованный, знакомый с достижениями современной аналитической философии, культурной антропологии и прекрасно знающий новейший набор ключевых европейских гуманитарных идей и интуиций может вместе с тем оставаться совершенно закрытым для библейской критики, причём даже не новейшей, выдвигающей совершенно безумные гипотезы вроде той, что Евангелия писались богатыми и образованными эллинизированными аристократами [Steve Reece, The Formal Education of the Author of Luke-Acts, с. 26], но для самой классической (относящейся к XIX веку для протестантов с их Тюбингенской школой, методология которой, в общем, актуальна и для современной библеистики и не претерпела значительных изменений и по сей день; к первой половине XX века для наиболее научно подготовленной части католичества и православия) её версии, настаивающей на более внимательном отношении к подлинной периодизации и авторству священных текстов?
Следующий ниже текст не стоит, однако, рассматривать как попытку прямого ответа на изобилующее уточнениями вопрошание, которое само по себе имеет ценность лишь в качестве своеобразного отправного пункта рефлексии; но размышление наше не будет следовать неоплатонической космологии Гая Мария Викторина, предполагающей неизбежное возвращение эманации к источнику; путешествие мысли, к которому мы приглашаем читателя, располагает только началом, кажущимся пока излишне конкретным. Однако, как мы успеем убедиться в дальнейшем, проблема изолированности мировоззрений окажется здесь чуть ли не центральной.
Назовём мировоззрением любую систему индивидуальной защиты индивида от гнёта вечных, терминальных вопросов человеческого бытия. Явственно отдающая школьным упрощением, эта дефиниция кажется нам вполне удовлетворительной, поскольку в целом достаточно адекватна состоянию человека. Чтобы спокойно погрузиться в глубину рутинных трудов, личности необходимо определённое душевное спокойствие, поддержание онтологического статус-кво; в противном случае неизбежно столкновение с Ужасом Бытия, чреватое выбиванием излишне задумавшегося из колеи материального накопления и траты (в обыденном языке эта колея зовётся жизнью, хотя нет на самом деле ничего столь далёкого от Подлинной Жизни).
Повторимся: мировоззрение — это и есть защита от Ужаса Бытия, то есть объяснение, обывательски-примитивное ли или софистически сложное, причин продолжать существование в мире. Человеческий raison d’être — вот то, что нас весьма занимает. The reason to be, какими бы сложными ни были отдельные его вариации, всегда будет эдакой попыткой отстраниться от того, что никогда не перестанет довлеть. Данное обстоятельство, конечно, не отменяет надежды на то, что среди мириадов возможных умственных комбинаций одна или несколько окажутся истинными — во всяком случае, автору хотелось бы на это уповать.
Перейдём к достаточно общей таксономии мировоззрений, представив её в полярном дуалистическом виде. Бинарность описания чего-либо заслуженно может быть названа величайшим из всех когда-либо придуманных обобщений и упрощений; и всё же и она может быть благородно-философична, о чём свидетельствует хотя бы то, что к ней прибегали такие великие мастера слова, как Бальзак.
Предлагаемая нами шкала описания предельно лапидарна и легко визуализируема: с одной стороны (предположим, справа) располагаются мировоззрения исторические; с противной — радикально внеисторические. На предложенное бинарное разделение накладывается ещё один дуализм: дуализм мировоззрений простых (им соответствует исторический тип) и комплексных (присоединяющихся к радикально внеисторическому).
Неправильно считать такую типологизацию замаскированной инвективой. Под комплексным мировоззрением подразумевается система человеческого reason-to-be, обладающая сложной, многосоставной аргументацией и сложной же, многоуровневой аксиологией.
Аксиология комплексного мировоззрения может включать в себя элементы простого, толкуя их, впрочем, в своём, уникальном смысле.
Рассмотрение конкретных форм предложенной нами полярности становится обоснованно предсказуемым шагом. Назовём то, что находится на правой оконечности нарисованной предыдущим абзацем шкалы, историческими простыми аксиологиями. Облик, который принимают и. п. а., разумеется, очень разный, но разность аксиологий никогда не лишит их: первое — простоты; второе — историчности.
Хорошо здесь применить результаты пользующейся заслуженным почтением полемики С. С. Аверинцева с некоторым не менее достойным лицом, развернувшейся на страницах журнала «Континент». На основании идей, изложенных в текстах того великолепного спора, выделим среди простых исторических аксиологий тип гедонистический и тип эвдемонический.
Первый, пожалуй, предельно прост: краткость жизни и вероятность ограниченности сознания личности этим досадно маленьким промежутком времени служат достаточным обоснованием сведения смысла этого существования (но с некоторыми вариациями) к тому самому циклу приобретения-траты, о котором мы упоминали в самом начале. И. п. а. гедонистического типа наиболее просты и вместе с тем достаточно приятны для их идейных носителей. Некоторые жанры внеисторического комплексного мировоззрения, радикально отличаясь от гедонистических простых аксиологий по методу, зовут к идентичному действию — что не лишает нас обязанности различать две полярности.
Иную схему обороны от вечных вопросов дают и. п. а. эвдемонического типа. Сталкиваясь с Ужасом Бытия, этот род мировоззрений предлагает человеку защиту от катастрофы бессмыслицы во вхождении в большие коллективные общности и самоассоциации с этими обществами: будь то большая патриархальная семья, нация, государство, общая идея (причём эта идея должна быть достаточно простой и обычно фундирована ненавистью к другим искусственным общностям).
Такие недолговечные во вселенском масштабе социальные структуры, как государства или этносы, становятся предметом универсализации и превращаются в высшую ценность. Парад патриотизмов и национализмов — это дефиле наиболее абсолютных проявлений конкретно-исторического типа мировоззрений; человек должен прожить свою недолгую жизнь во имя процветания чуть более долговечного коллектива, украсившегося разноцветными шарфами.
Непреодолимо хочется добавить, что подобные однослойные аксиологии суть самый последовательный релятивизм, то есть поставление самого смысла жизни человека в зависимость, relatio, от его конкретного места и времени рождения. Никакой вселенский масштаб Истины здесь невозможен; эвдемоническая аксиология клятвенно уверяет нас в отсутствии единой человеческой природы на основании того, что люди рождаются в условиях несколько по-разному обустроенных коллективов и социальных структур, важнее которых ничего нет и не может быть. Боевитый темп «Марсельезы» знаменует гибель универсализма.
Обратимся теперь к противоположной крайности — обратному полюсу нашей таксономии. Радикально внеисторическое и комплексное мировоззрение — это аксиология в философском духе; говоря проще — это и есть сама философия. Философия per se всегда строго внеисторична, её суть заключается в возможности открытия абсолютной Истины вне пространства и времени, географического и исторического контекстов. Её проект в какой-то мере безумен, будучи до предела бравурно-смел.
Для философа вполне возможно, что Истина во всей своей полноте была открыта только единицам или вообще одному из тысяч мыслителей-систематиков и бесчисленного множества посягающих на поиск правдивого знания. Абсурдно это с точки зрения langage commun хотя бы потому, что в философском диспозитиве вполне вероятно, что всё многомиллиардное человечество так и погибло во тьме неведения, а действительно полным дескриптивным знанием обладали не более двух-трёх десятков (если вообще не единиц) интеллектуалов.
Впрочем, используемое здесь слово «погибель» не вполне корректно — комплексные аксиологии философского типа не всегда подразумевают, что для поддержания dignitas humana так уж необходима истина; иные, находящиеся в подобной мировоззренческой модели, могут даже считать описанное в предыдущих предложениях состояние дел вполне правильным. Не всякая философская доктрина настаивает на всеобщей и абсолютной необходимости распространения сведений, правдиво описывающих сущее.
Истина здесь — не жизненная необходимость (по крайней мере, не везде), а услада для наиболее изощрённых: и даже если наше описание затрагивает едва ли треть наиболее известных доктрин и философских систем, можно уже смело говорить о его уместности.
Но найдётся в нашей радикально полярной таксономии и место для Аристотелева virtus in medio.
Отдел второй. Единственная надежда
Самая пора вспомнить о словах, вынесенных в заглавие этого эссе. Где же находится в развитой нами в первой части размышления строгой одномерности плоских координат нежнейше-чистая Августинова vera religio, основанная, как поётся в пропитанной пиетистской филокалистикой маршевой песне американской пехоты эпохи Гражданской войны, рождённым за морем в красоте лилий (хотя сомнительно наличие лилий в Иудее I века, но чего не сделать для воспевания теоэстетики), умершим и воскресшим ради достижения человечеством святости? Вера в Бога Иисуса Христа благородно покоится на границе мировоззрений исторических и неисторических, при этом ещё и будучи одновременно комплексной и простой аксиологией — то есть, казалось бы, невозможным синтезом двух магнетически отталкивающихся друг от друга полюсов.
Любая попытка во всей полноте охарактеризовать христианство не имеет никакого смысла — настолько огромна керигма, оставленная людям бродившим два тысячелетия назад по далёкой провинции Римской империи, скорее всего, не знавшим письма человеком, который был вместе с тем ещё и истинным Богом во всей громадной мощи Своего всемогущества. В рамках одной и той же ортодоксии умещаются (правда, с разрывом в 1500 лет) блаженный Августин и Иоаннис Романидис — не это ли лучшая иллюстрация необъятности этого величайшего плода соработничества Творца и твари? Итак, ограничимся лишь двумя нижеследующими характеристиками.
Исследуемая нами религия одновременно исторична и внеисторична. Внеисторична, поскольку практически всё, изречённое Христом и истолкованное апостолами в меру их человеческого понимания, не прейдёт уже никогда — то есть здесь мы имеем дело с теми самыми вечными философскими истинами, которые открываются вне зависимости от историко-географического и даже лингвистического контекстов, в которых находится субъект познания.
Исторична, поскольку эти истины, описывающие физическое и метафизическое, открылись в очень конкретных условиях: высказанные сначала на арамейском Тем, Кого власти той эпохи приняли за опаснейшего политического конкурента (быть может, приняли не так уж и ошибочно — ведь Его учение впоследствии перековало даже и политику), они были затем записаны знатоком греческой литературы Лукой и получившим классическое по тогдашним лекалам еврейское образование Матфеем, а помимо этих двоих — и многими другими учениками.
Потому, не зная самых частных аспектов их жизни, языков общения и письма, бурной региональной и даже всемирной политической истории на рубеже двух эр человечества, невозможно — разумеется, для верующего во Христа — добраться до Тайны Тайных. Желанная вневременная догматически-философская истина внезапно открывается через весьма определённые исторические обстоятельства. И одно это обстоятельство, конечно, имеет силу отвратить многих.
Помимо названного нами, важно и само отношение к Истине: не как к заслуженной немногими достойными усладе, а как к источнику спасения. Христианство жестоко теми условиями необходимости, которые оно предлагает: оно действительно радикально безальтернативно. Если Истина — это спасение, значит, есть то, от чего нужно спасаться, — и это смерть. Ведение Истины в христианстве не имеет самоценности — это просто единственная надежда на избегание конечной гибели.
И здесь мы находим и вправду очень проблемное соотношение с философией, ведь учение Христа оставляет не слишком много времени на сомнение; оно действоцентрично, и правдивое знание становится не только корректным описанием, но ещё и прескрипцией, что с философской точки зрения и по сей день безумно (Церковь вежливо напоминает об этом безумии на каждой литургии).
Совмещение простой и комплексной аксиологий — прямое следствие необходимости охватить одним благовестием всё пространство Вселенной. Комплексная аксиология христианства ориентирована на тех, кто, принимая соединение дескриптивных и прескриптивных сведений апостольской проповеди, ощущает себя слишком слабым для полного посвящения собственной жизни Христу и обожению. Не будь комплексной аксиологии — ортодоксальное христианство постигла бы судьба позднеантичных радикально-аскетических сект вроде той, которую основал Тертуллиан.
Выстраивание иерархии ценностей, ставящей во главу Бога, но не отменяющей остального, относящегося к человеческому, исключительно человеческому, всегда, однако, считалось делом менее благородным, нежели одномерная плоская ценностность, развитая в монашестве. Отсюда — стремление многих в домонгольской Руси к концу жизни принять иноческий постриг, реализовав в себе предельную из возможностей человеческой любви; то есть осознание превосходства более теоцентричной одномерной простой аксиологии.
Любое мировоззрение на поверку оказывается вполне притязательным: конкретно-историческое эвдемоническое вожделеет гибели миллионов за идеи, сформированные откровенными отбросами европейских обществ в своих сомнительных брошюрах и с восторгом воспринятые коллективным социумом; требовательности гедонизма посвящены объёмные тома лысеющих профессоров Collège de France, пересказ которых был бы здесь неуместен; найти же что-либо взыскательнее великого контристорического проекта истины — философии — вообще очень трудно.
Христианство, находясь в ряду других аксиологий, по-своему грандиозно безапелляционно: оно требует посвятить ставшему человеком Господу всю свою жизнь, но и обещанная награда — победа над смертью — велика. Верить ли обещанию Сына Марии, вышедшего из Назарета, или не верить — вот великий вопрос, ответ на который всегда был и останется не менее великой тайной.
И слава Богу.
